Правда о Трампе наконец-то была громко заявлена на первой полосе этой газеты

На этих выходных правая итальянская газета Libero, крупное консервативное издание, разделяющее немало политических взглядов Дональда Трампа, вынесла однословный вердикт Президенту Соединённых Штатов на первой полосе. Итальянское слово — coglione. Вежливый перевод — «идиот». Перевод, к которому обратились Джордж Конвей и половина социальных сетей, и тот, который газета явно имела в виду, значительно грубее и точнее по словарю: «м*дак».

Газету возмутила не война, не коррупция и не жестокость по отношению к иммигрантам: её возмутила ложь Трампа о фотографии. Он жалким образом заявил итальянскому телеканалу, что премьер-министр Джорджа Мелони "умоляла" его сфотографироваться снова и снова на саммите G7 в Эвиане, что она так этого хотела, что он «пожалел её» и согласился.

Мелони, которая ещё неделю назад была ближайшим союзником Трампа в Европе (и единственной, кто приехал на его инаугурацию), назвала эту историю «полностью выдуманной» и заявила, что ни она, ни Италия никогда не унижаются. Её министр иностранных дел отменил поездку в Вашингтон в знак протеста.

И консервативная итальянская газета, наблюдая за тем, как самый могущественный человек на Земле сочиняет мелкую, унизительную историю о дружественном главе государства без какой-либо видимой причины, кроме собственного жалкого, нуждающегося, эмоционально недоразвитого эго, решила, что для него есть ровно одно точное слово.

Газета из Милана, которую издают люди, вероятно проголосовавшие бы за него при случае, готова написать в заголовке то, что наша собственная пресса, зная об этом человеке куда больше, по-прежнему считает непроизносимым.

Итак, давайте сделаем то, чего не делают крупные газеты, и изложим факты простым языком:

— Жюри присяжных на Манхэттене признало Трампа виновным в сексуальном насилии над писательницей И. Джин Кэрролл, а председательствующий федеральный судья Льюис Каплан написал в своём решении, что действия Трампа, как установили присяжные, равнозначны «изнасилованию в том смысле, в каком это слово понимают обычные люди», даже если это не соответствует узкому уголовному законодательству Нью-Йорка.

— У нас есть его запись, где он своим голосом хвастается, что слава позволяет ему лапать женщин. И постоянно оскорбляет журналисток.

— У нас есть история Фонда Эрика Трампа, созданного для сбора средств детям, умирающим от рака в клинике Святого Иуды, который тихо перечислял сотни тысяч пожертвованных долларов на гольф-курорты его отца и направил более полумиллиона другим организациям, связанным с интересами Трампа, пока жертвователи считали, что каждый доллар идёт больным детям.

— У нас есть «университет», который не являлся университетом и был закрыт после того, как он выплатил двадцать пять миллионов долларов для урегулирования исков о мошенничестве от обманутых студентов.

— У нас есть мем-коин, запущенный им за несколько дней до инаугурации, который обогатил его семью и горстку инсайдеров на сотни миллионов долларов в виде комиссий, тогда как мелкие инвесторы, купившие его на волне популярности его имени, наблюдали, как актив обвалился более чем на девяносто процентов.

— И у нас есть настоящая война против Ирана, начавшаяся в феврале, с американскими бомбами и мёртвым Верховным лидером Ирана, за которую Конгресс никогда не голосовал и которую Brennan Center for Justice прямо назвал неконституционной.

Каждый из этих фактов был опубликован, подтверждён источниками, оспорен в суде и доказан, и это лишь верхушка айсберга коррупции и преступности, которая включает также 34 обвинительных приговора по уголовным статьям и очевидную продажу помилований. И всё же возьмите среднестатистическую первую полосу любым утром — и найдёте человека, стоящего в центре всего этого, описанного как «неоднозначный», «раскалывающий общество» или «нетрадиционный».

Вы прочтёте, что он «делал заявления», «нагнетал напряжённость» или «нарушал нормы».

Критик прессы Маргарет Салливан и журналист Аарон Рупар несколько лет назад дали этой привычке название: они называют её «sanewashing» («обелением»), постоянным переводом поистине безумного, тупого поведения в спокойный, серый словарь нормальной политики, и Columbia Journalism Review задокументировал, как журналисты раз за разом тянутся за эвфемизмом именно тогда, когда момент требует прямого слова.

Почему они так делают?

— Отчасти это старая религия объективности, убеждение, что серьёзный репортёр никогда не скажет резкого слова о политике, что бы тот ни делал, — как будто нейтралитет между поджигателем и пожарной командой является вершиной профессионализма.

— Отчасти это страх. Как Путин в ранние годы, Трамп подаёт в суд, а корпорации, владеющие крупнейшими телеканалами и газетами, предпочтут выписать ему чек, лишь бы не судиться, даже когда у них были бы хорошие шансы выиграть, и каждое мировое соглашение учит следующего редактора смягчать следующий заголовок. Учёные, изучающие крушение демократии, наблюдали эту динамику вблизи и скажут вам, что редакции становятся всё более неохотно использующими точное слово для описания человека именно тогда, когда точное слово становится наиболее необходимым.

— И отчасти это уходит корнями на полвека назад — к председателю Республиканского национального комитета Ричу Бонду, который призывал республиканцев кричать о «либеральной предвзятости» каждый раз, когда газета или репортёр рассказывали правдивую историю, выставлявшую республиканцев в невыгодном свете. «Давите на судей» — таков был его наказ.

Я жил в Германии какое-то время в 1980-х, и одна из вещей, которую я заметил, читая тамошние газеты, — это то, насколько безбоязненно европейские журналисты называли влиятельного человека дураком или лжецом прямо в лицо, в печати, прямо в заголовке. Это была не безрассудность. Это была память.

Немцы того поколения точно знали, что происходит, когда пресса решает, что вежливое, осторожное, сохраняющее доступ решение — как это случилось там в 1930-х — заключается в том, чтобы продолжать описывать опасного человека в умеренных выражениях, пока не наступит день, когда будет слишком поздно описывать его иначе.

Но сегодня в Америке горстка гигантских корпораций и правых миллиардеров завладела большей частью того, что американцы читают и смотрят, и эта концентрация теперь тихо определяет границы того, что эти издания готовы говорить о влиятельных людях, о которых они пишут и которых нередко боятся.

У итальянцев по-прежнему есть мейнстримная пресса — достаточно боевитая и независимая, чтобы называть вещи своими именами. У нас когда-то тоже была.

Отцы-основатели защитили прессу в Первой поправке не для того, чтобы она занималась стенографией. Они дали ей эту защиту, чтобы она говорила стране правду — прямо, — когда власть предержащие предпочли бы молчания, и чтобы она предупреждала нас об опасности до того, как она придёт, а не после.

Свободная пресса, которая не называет то, что видит своими глазами, не справедлива. Она проваливается в той единственной работе, которую Конституция отвела для неё.

Вот где вступаете вы, потому что пресса не исправит себя сама, а политики не исправят её за нас. Отмените подписку на любое издание, которое продолжает называть задокументированного мошенника «нетрадиционным», и направьте эти деньги на независимую журналистику, использующую настоящие слова.

Убедитесь, что вы зарегистрированы и готовы на сайте vote.org, и узнайте, кто именно представляет вас на уровне штата, на сайте openstates.org, потому что люди, которые решат, будет ли ваш голос вообще учтён в 2026 году, прямо сейчас сидят в вашем законодательном собрании штата.

И если этот материал сказал что-то, что, по вашему мнению, нужно услышать большему числу людей простым языком, — сделайте то, что сделали итальянские редакторы. Не смягчайте. Делитесь, пересылайте, публикуйте и отправляйте людей на hartmannreport.com, чтобы мы могли продолжать говорить здесь правду без владельца-миллиардера, решающего, какие слова мне разрешено использовать.

Богачи и республиканцы рассчитывают на нашу вежливость. Давайте разочаруем этих, как сказали бы итальянцы, «мудаков».